Дело было уже в конце прошлого года. Житель Москвы, которого зовут Александр Алексеевич, позвонил в Оковцы и попросил его проконсультировать по некоторым семейным памятным реликвиям. Волею судьбы консультировать пришлось составителю этого очерка. А вызвал меня к себе в гости довольно интересный человек, бабушка которого, по имени Екатерина, пережила войну, а до неё коллективизацию, к слову в колхоз вступать совсем не горела желанием. Даже при том, что уже осталась вдовой, и без мужчины в доме, так как все её дети родились дочерьми. Наш благотворитель родился уже после войны, а отцом его стал вернувшийся с войны инвалид. Однако, пережившие в деревне Гору´шки (в Тульской области) очень жестокую немецкую оккупацию, бабушка и мама жить дальше на своей земле не захотели и потащили с собой мальца в Москву, где дочери бабушки устраивались работать на авиационный завод (нечастое явление, мои бабушки и тётушки в основном подвизались ткачихами).  Как молния пролетели эти 80 лет! И тогдашний младенец Александр, появившийся на свет ровно в день Явления Чудотворных Оковецких икон – 24 июля 1945 года, подарил нынешнему приходу Смоленской иконы Божией Матери Одигитрии несколько семейных образов. Одна из дарственных святынь оказалась иконой святителя Николая, имеющей второе дно в киоте, а в этой нише расположилась ещё одна икона, поменьше — Божией Матери Одигитрии. Иконы, особенно нижняя, довольно пострадали из-за того, что во время Войны в них прятали мешочки с манной крупой. Но однажды немцы всё-таки распознали подвох и отобрали последнее питание, а в икону кто-то из них ещё и произвёл выстрел, но либо не попал, либо возможно пуля прошла по касательной, потому-что значительные дефекты остались в основном по периферии. Отец нашего дарителя – Соцков Алексей Петрович воевал в противотанковом особом истребительном батальоне с мая 1942 по июнь 1943, закончил войну без ноги, получил документы на инвалидность. Жил он в другой деревне, занимался пчеловодством, производил мёд для деревенских жителей. Как я понял из разговоров с Александром Алексеевичем, все его предки: отец, мама, бабушка, тётя (которую он помнил, с которой вместе жили в Москве) были глубоко верующими людьми. Во время и после войны жизнь в деревне, то есть в колхозе, была практически невыносимой. Но это Вам и старожилы Оковец могли бы рассказать, просто их уже не осталось, увы… А перед бегством немцы ещё всё сожгли, куда смогли дотянуться.

Не могу объяснить как-то иначе, кроме как по воле Всевышнего, именно в это же самое время в мои руки попала книга ветерана органов НКВД (Смерша) Евсея Яковлевича Яцовскиса. Вообще, всем, интересующимся военной тематикой, рекомендовал бы приобрести в Озоне эту книгу, вышедшую ещё в СССР весьма крупным тиражом.

Яцовскис Е. Я. Забвению не подлежит. — М.: Воениздат, 1985. — 207 с. — (Военные мемуары). Тираж 65 000 экз.

Автор этой книги вспоминает о своей работе в годы Великой Отечественной войны следователем Особого отдела НКВД (позже отдела контрразведки «Смерш») в нескольких соединениях, но что особенно интересно нам — в  179-й стрелковой дивизии. Данное воинское соединение в начале войны дислоцировалось в Литовской ССР, и как можно догадаться, было укомплектовано в основном литовцами. Можно также полагать, что советское командование не очень доверяло местному населению (особенно, в случае начала войны с Германией). Но, эти все тонкости наш читатель может и сам найти в справочной и военной литературе. Мы же скажем только в двух словах, что дивизия с первых дней войны участвовала в самых кровопролитных боях. К моменту занятия ею обороны на восточном берегу Западной Двины в начале сентября 1941 года в ней оставалось 300 боеспособных солдат. Ещё летом 1941 года 179 дивизия была административно передана в Южно-Уральский военный округ, который, по сути, и существовал только во время второй мировой войны. Соответственно, с этого времени вместо литовцев 179 СД уже комплектовалась уроженцами РСФСР с южного Урала (это, если кто не понял, из тех мест, откуда происходит Оренбургский пуховый платок). В начале октября 1941 года дивизия вынуждена была снова отступать, теперь уже на левый берег Волги и заняла район в окрестностях села Ельцы. Тем не менее, после относительного затишья конца 1941 г, и вероятно снова последовавшего какого-то пополнения, с 15 января 1942 года 179 стрелковая дивизия перешла в наступление на самом крайнем правом фланге 22 армии, наступая на Селижарово, в этот же день его заняла, и 16 января 1942 года вышла на правый берег Волги, а уже 19 января, как мы знаем, свой день освобождения празднует село Оковцы. Далее  мы   предоставим слово Евсею Яковлевичу, который,  будучи живым свидетелем первых дней освобождения Кировского района Калининской области, как никто другой простым и доходчивым языком расскажет нам, как освобождали Селижаровскую землю южно-уральские новобранцы Красной армии.

«Дружинин [вновь назначенный начальник Особого отдела] закончил совещание словами:

— Вы не новички! Оперативную работу знаете! Идет война — никаких поблажек от меня не ждите! Вопросов нет? Совещание окончено. Все по местам!

Следователю отдела и основной группе личного состава взвода охраны приказано находиться во втором эшелоне — вместе с тылами дивизии. В первой половине сентября пришло особо секретное задание. Дело в том, что мне и нескольким работникам особых отделов других дивизий было поручено оказать помощь партийным и советским работникам, а также сотрудникам территориальных органов государственной безопасности Андреапольского района в создании совершенно секретных партизанских баз для использования их на случай захвата гитлеровцами этой местности. В течение трех недель вместе с будущими командирами партизанских отрядов бродили по густым зарослям и болотам Андреапольских лесов, по тропам, которые были известны лишь местным товарищам. По фамилиям никто друг друга не называл — как в подполье: известны только партийные клички. Я для своих спутников — [был] товарищ Максютов.

Фронт у Западной Двины в это время стабилизировался, и части дивизии вели лишь бои местного значения.

7 октября в штаб дивизии поступил приказ: оставить позиции по Западной Двине и отходить. Новый рубеж обороны намечен аж за Волгой, в ее верховье. Странный, непонятный приказ, думал я. Как это без боя, без единого выстрела уступить врагу солидную территорию — нам предстояло отойти на 80–90 километров.

Марш совершали только ночью, тщательно маскируя колонны. Автомашины шли с закрытыми фарами, и лишь узкая щелка пропускала луч синего света, еле освещавшего коротенький отрезок дороги.

Позднее нам стала известна причина поспешного отхода за Волгу. В начале октября гитлеровские войска с юго-запада прорвались в сторону Ржева, обошли левый фланг обороны 22-й армии, и над всей нашей группировкой нависла реальная угроза окружения. Наше командование своевременно разгадало замысел противника и умелым маневром отвело наши войска за Волгу.

Так что ничего странного в этом приказе не было — мы просто были плохо осведомлены о ситуации, сложившейся на фронте.

На рассвете прибыл конвой Особого отдела армии, которому я передал арестованного вместе с его делом. Через два часа, согласно полученному приказанию, направился с группой красноармейцев в город Кувшиново — центр Каменского района Калининской области. Шли лесными и полевыми дорогами. Расстояние до города свыше 50 километров, а его необходимо было преодолеть за один день, причем в сильную осеннюю распутицу и под непрерывным холодным дождем. На место пришли поздней ночью, смертельно усталые. Остановились в районном отделе НКВД, дежурный разрешил нам заночевать в пустой комнате на голом полу.

Утром пошел побродить по улочкам Кувшиново. Через город протекает тихая речушка Осуга. Главная достопримечательность Кувшиново — огромный бумажный комбинат. Здесь теперь проходит прифронтовая полоса, враг наседает, и поэтому основная часть оборудования предприятия уже эвакуирована на восток.

Войска Калининского фронта 9 января 1942 года начали Сычевско-Вяземскую наступательную операцию. Наша 22-я армия перешла в наступление из района Селижарово 15 января и начала глубокий охват с северо-запада оленинской группировки гитлеровцев. Погнали фашистов по заснеженным полям и лесам. К январю всюду намело огромные сугробы. Морозы стояли суровые — 25–35 градусов! В один из дней наступления в отдел поступили сведения о том, что в Селижарово в немецкой комендатуре содержатся советские патриоты, подвергающиеся жестоким пыткам. Мне приказали с группой бойцов взвода охраны вместе с передовыми частями как можно скорее прийти на выручку узникам. Наступая в боевых порядках подразделений приданного нашей дивизии 653-го стрелкового полка, ворвались в Селижарово. Полк форсировал Волгу и пошел дальше, а мы бросились к комендатуре. Опоздали! Во дворе обгоревшего здания бывшей комендатуры обнаружили пять полуобнаженных изувеченных трупов. Гитлеровские злодеи замучили трех женщин и двух советских летчиков — выкололи глаза, отрезали уши, груди, выжгли на телах свастики.

Никаких документов при погибших не оказалось… Весь день разыскивал вероятных свидетелей, которые могли что-либо сообщить по поводу этого чудовищного преступления оккупантов. Безрезультатно — никто из немногочисленных местных жителей не смог опознать погибших женщин и тем более летчиков. Прибывший врач из санчасти дивизии сделал заключение, что эти люди были умерщвлены более суток назад. Мы стояли в скорбном молчании вокруг жертв фашистов, а в сердцах закипала та святая лютая ненависть к врагу, без которой солдату невозможно воевать…

В Селижарово я получил распоряжение И. С. Щербакова перебраться вместе с отделом в деревню Бредки. Путь наш лежал через деревню Дубовцы Кировского района Калининской области. В низине текла небольшая речушка Ворчала. Все вокруг сожжено, и лишь один добротный дом стоял нетронутый среди гнетущего хаоса печных труб и мертвого безмолвия. Такая картина сначала вызвала у нас недоумение — как же этот дом уцелел? Однако вскоре все выяснилось: этот дом, оказывается, принадлежал изменнику Родины А. Голубеву. Бывший царский урядник и до революции верный холуй местного помещика встретил 6 ноября 1941 года ворвавшихся в деревню гитлеровцев хлебом-солью, низкими поклонами в пояс, угощал их медом, самогоном и салом. Он стал верным пособником оккупантов, и они не сожгли его дом, ничего у него не забрали из хозяйства.

Колхозники сообщили мне, что по доносу Голубева гитлеровцы обнаружили и расстреляли прятавшегося в сарае раненого красноармейца. Предателю бежать с немцами не удалось — попался! Прокурор дивизии дал санкцию на арест. 20 января я составил по делу Голубева обвинительное заключение, прокурор его утвердил и дело направил в военный трибунал. Преступник понес заслуженную кару…

А мы опять в дороге. Снова с восхищением любуемся Волгой, но теперь уже закованной в лед, серебряной лентой ускользающей вдаль среди заснеженных лесов.

Заночевали в деревне Копылы, которую гитлеровцы, панически убегая, не успели сравнять с землей. Утром, проснувшись, выбежали голые по пояс во двор, умылись ледяной водой из колодца, растерли тело снегом — и стремглав в натопленную избу.

Тем временем хозяйка, у которой мы остановились, приготовила завтрак и позвала к столу:

— Отведайте свининки, родненькие. Для вас, освободителей наших, приберегла. Только вчера закололи!

Едим, хвалим хозяюшку и удивляемся ее находчивости. Сумела же спрятать от немцев свинью! Во время завтрака открылась дверь и в комнату вошел работник штаба дивизии капитан Ш. Гайнутдинов.

Мы пригласили составить нам компанию.

— Прекрасная конина. Видимо, от молодого жеребца.

— Вы ошибаетесь, товарищ капитан! Это свинина, — возразил ему Храмцов. — Может, вам ее кушать нельзя?

Капитан засмеялся:

— Я все ем. Но меня, татарина, на конинке не проведешь. Наш брат конину от любого мяса отличит!

Хозяйка этого разговора не слышала — она в это время вышла во двор, и мы начали допытываться у ее десятилетнего сынишки Алеши, откуда, мол, мясо.

Мальчик охотно, рассказал:

— Наши пушки как начали стрелять, как начали стрелять, так все фашисты разбежались и оставили убитую лошадь. Тогда вся деревня ее на куски разрубила. Кто ногу взял, кто что. Маманя тоже кусок принесла.

Все расхохотались и продолжали завтракать как ни в чем не бывало.

Мы прекрасно поняли, почему хозяйка нас обманула. Она, безусловно, знала, что, если кто-то из нас откажется кушать конину, угостить его будет нечем — фашисты все отобрали. А оставить без завтрака своего освободителя она не могла. Поэтому, прощаясь, мы ее горячо поблагодарили за угощение.

Под вечер двинулись дальше. Мне приказано обосноваться в деревне Бредки.

— Большая деревня, пятьдесят дворов. Там и будешь работать, — сказал начальник отдела и пожелал счастливого пути.

Ночью на санях по льду переправились на западный берег Волги. Завернули в деревню Бобры. До Бредков еще около двух километров. Закутавшись в теплые крестьянские тулупы, помчались по заснеженной лесной дороге. Ехали долго. Наконец у опушки леса сквозь редкие сосенки показался черный силуэт церкви, а дальше увидели мерцающий в окне избы свет керосиновой лампы. Вошли. Люди спят на полу, укрывшись разным тряпьем, немецкими шинелями. Старушка хлопочет по дому.

Спрашиваю:

— Здесь Бредки?

— Нет, здесь Оковцы.

— А где же Бредки?

— Проехали! Были Бредки и нет Бредков! Там теперь голая поляна в лесу, да и только! Сожгли ироды!

Решили дальше не ехать и заночевать здесь же.

Оковцы до войны были большой деревней, здесь размещался сельсовет. Сохранились же сейчас церковь, пять домов, несколько хозяйственных построек. На улице громоздились подбитые немецкие танки, искореженные грузовые и легковые автомашины, пушки, повозки с различными пожитками. Гитлеровцы здесь основательно испытали силу нашего удара.

Не стало Оковцев… Остались лишь одни трубы. Храмцов невесело пошутил: «Симфония печных труб…» Закопченные, почерневшие, стояли они рядами, будто поднялись из-под земли, взывая к мести. Смотрели мы на разрушенные большие русские печи и думали о том, что еще недавно своим теплом они согревали человеческое жилье…

Отступая под напором Красной Армии, современные варвары предавали огню села и деревни, города и поселки. Гитлер приказал применять тактику «выжженной земли». Полыхал весь горизонт. Куда только ни глянешь — на запад, юг, на север, — всюду зарево пожарищ, огонь, дым, пепел. Специальные команды поджигателей, состоявшие чаще всего из эсэсовцев — этих так называемых истинных «представителей высшей расы», безжалостно подносили факелы к крышам домов. Полураздетые люди выбегали из горевших построек, укрывались в лесах, а когда возвращались к своим превращенным в пепелище очагам, убеждались, что все нажитое ими и их предками с ужасающей методичностью было уничтожено, разграблено. В Оковцах мы увидели, как одетая в тряпье старушка копошилась, что-то искала на пепелище своего дома. Другая ломом долбила землю на огороде, выкапывая оставшиеся после уборки урожая мелкие картофелины… Лишенные крова жители сожженных сел отогревали кострами промерзшую землю и рыли землянки. Огонь добывали первобытным способом — выбивая его кремнем…

[Добавим здесь ещё дёгтя уже от нашего, «редакционного» имени. Господа цивильные европейцы не пощадили в том числе и одинокую вдову последнего оковецкого батюшки, Петра Афанасьевича Благовещенского —  Ольгу Ивановну, выгнали старушку на 30-градусный мороз и дом её сожгли. Это мы знаем абсолютно точно! К счастью, карателям никто не сообщил о двух сыновьях Ольги Ивановны – Владимире и Николае, действующих военнослужащих Красной Армии, при этом Николай ещё и был призван Кировским РВК из Оковцев. А то бы не дожила родимая Ольга Ивановна до встречи со своим младшим сыном – Николаем в 1946 году, на которого в 43 или 44 году пришла похоронка, превратившая матушку в лежачую больную… Как говорится, мало людям было своего горя! Что касается Владимира Благовещенского, то про него надо будет написать отдельно. Если коротко: воевал долго, достойно, защищал блокадный Ленинград, прожил весьма долгую жизнь].

Но пусть снова продолжит Евсей Яковлевич.

О наличии приказа Гитлера — отступая, все сжигать дотла — я впервые услышал на допросе захваченного эсэсовца из команды поджигателей. Он все время неустанно повторял:

— Фюрер приказал все уничтожать огнем.

Сначала предположил, что эсэсовец выдумывает, пытается таким образом избежать ответственности — я, мол, только исполнял приказ! Однако вскоре показания пленного подтвердились, а после войны во время Нюрнбергского процесса над главными фашистскими военными преступниками это обстоятельство было установлено документально. Подписанный Гитлером приказ от 3 января 1942 года гласил: «Если… данный пункт должен быть нами оставлен, необходимо все сжигать дотла, печи взрывать…» {3} Еще раньше, 20 декабря 1941 года, начальник генерального штаба сухопутных войск немецкой армии генерал-полковник Ф. Гальдер в своем дневнике записал следующий приказ Гитлера: «У пленных и местных жителей безоговорочно отбирать зимнюю одежду. Оставляемые селения сжигать» {4}.

24 января мы выехали в деревню Большие Клочки, где гитлеровцы расстреляли 26 пленных красноармейцев. В центре деревни лежала груда обнаженных окровавленных тел, брошенных поспешно бежавшими извергами. Документов никаких.

Предстояла трудная работа. Надо было установить, кто эти безымянные жертвы фашистских палачей…»

Дорогие читатели, благодарим Вас за терпение и за то, что прочитали этот очерк, подготовленный на основании бесценных воспоминаний ветерана специальных служб, Евсея Яковлевича Яцовскиса. Надеемся, что среди нас будут и те, кто найдёт и прочитает весь его тяжёлый труд целиком.

Источники:

http://militera.lib.ru/memo/russian/yatsovskis_ey/index.html

Яцовскис Е. Я. Забвению не подлежит. — М.: Воениздат, 1985. — 207 с. — (Военные мемуары).

Автор статьи Образцов Андрей Сергеевич краевед-любитель, внутренний турист и блогер.

К сборнику статей по истории Селижаровского края»